Мы с тобой знакомы с прошлой жизни стих

Мои стихи. | The MATRIXX. Официальный форум

мы с тобой знакомы с прошлой жизни стих

Давай с тобой страницы пролистаем, Стихами жизнь свою украсив вновь! С тобой быть может были мы знакомы, В той, прошлой жизни ты парил со. Наш купейный вагон Божья исповедальня Мы знакомы с тобой? В прошлой жизни кем были Я припомню едва ли По вселенной проездом. Нам с тобой их не счесть никогда. x x x, Ах, метель Рву я по грядкам зардевшийся мак. МОЯ ЖИЗНЬ Заметите мою прошлую жизнь. 1 МАЯ, Есть музыка, стихи и танцы, Есть ложь и .. x x x, Эта улица мне знакома, И знаком.

На этот раз Начну совсем иначе, Возьму в расчет Совсем иные силы.

мы с тобой знакомы с прошлой жизни стих

Я поступал Как гневный небожитель, А поступлю Как скорбный человек. Закрылся он, Подобно колдуну, Что делает из трав Настой целебный, Призвал на помощь Горести свои, Чтоб силу дать Страстям исповедальным. Теперь он взял От всех земных красот: Все это взял он, Как пчела нектар, Как листья свет, Как темный корень влагу.

Все это взял он И соединил Своей неутоленного Печалью.

eBOOK. Сборник стихов. Любовные, пейзажные, гражданские, философские, для детей - ocurnote.tk

Еще разъял — И с нотного листа Глядели знаки Красоты дробимой. Так нужно было, Ибо красота Лишь в чистом сердце Станет неделимой. Он подал знак, И в сутеми вечерней Запели скрипки И виолончели. И юных повели, И поседелых, И павших всех, И не успевших пасть — За самые далекие пределы, Где злое все Утрачивает власть.

Земля молчала, И молчали птицы, Леса молчали, И молчали реки. Теперь сама природа Отреклась. Бетховен побледнел, Остановился, Нахмурил лоб Под гривой богоборца, С глубин души Призвал для битвы звуки И тайным слухом Он услышал.

И победил Сраженный победитель. В борьбе со злом Постиг он все законы. Я никогда не видел, чтобы он был пьян. Не участвовал ни в каких пирушках, не любил, как и я, нескромных разговоров. А одевался непритязательно, но аккуратно. Он даже производил впечатление некоего анахорета. Много писал, но нигде не работал. Жил вне каких либо служебных или общественных дел. Даже, я подозреваю, вряд ли был членом профсоюза [15]. И зарабатывал на жизнь совсем немного, незаметным трудом шрифтовика.

Все это обращало внимание МГБ. Их удивляло, что такой высококультурный человек — а они это знали — занимается таким малозаметным делом. И когда его в апреле года арестовали, я не мог и думать, что скоро наступит и мой черед.

Ведь в чем мы все были виновны?. Меня арестовали в поезде.

  • Стихи о первой любви
  • Я буду любить тебя вечно
  • Сборник стихов. Любовные, пейзажные, гражданские, философские, для детей

Я ехал из Баку из командировки с тех пор я в Баку не был и не хочу туда ездить. В дороге я люблю комфорт и ехал в двухместном купе. Попутчиком моим был какой-то мрачный тип, не вымолвивший за всю дорогу ни единого слова. И вот когда мы уже подъезжали к Подольску, и я стоял, как и все, в коридоре у окна, глядя на только что взошедшее солнце, которое сияло над Окой, рядом со мной встал мой мрачный попутчик.

Поезд остановился в Подольске. И тут же попутчик исчез, когда ко мне подошли двое и потребовали паспорт. Я протянул паспорт, они взглянули на него и сказали: Моментально весь коридор опустел. Было это 24 августа года. Кстати, Анна Андреевна Ахматова как-то мне сказала: На Курском вокзале меня вывели через калитку, которую я вижу и сейчас, когда еду на юг, и с нее началась моя новая жизнь.

Меня вывели, посадили в такой большой автомобиль. Я поставил на колени мой чемоданчик и две чарджуйские дыни, которые вез из Баку. И я помню, как принюхивались к их сладкому запаху мои конвоиры. И еще одна дверь мне запомнилась. В огромном здании на Лубянке, в которую я вошел и лишь через девять лет вернулся в Москву.

И там, рядом с Детским миром, последняя дверь — моя дверь. У Герберта Уэллса есть замечательный рассказ [16]как кто-то вошел в незаметную калитку, попал в дивный мир и вернулся. У меня все было наоборот. Меня обыскали, повели в баню, остригли. Когда мне вернули одежду, оказалось, что везде пуговицы срезаны, а вместо них прорезаны дыры и выданы маленькие куски веревки. Потом повели дальше, брали отпечатки пальцев. Я их сделал штук сорок, на это ушло около получаса — ужасно противное занятие.

И опять вели долгими коридорами, затем коридором пониже с рядом невысоких дверей. Одну из дверей открыли, и вдруг неожиданно и грубо пригнув, меня впихнули в. Это был бокс, ящик, где можно было только согнувшись сидеть или лежать. В этом боксе продержали двое суток, а когда вытащили, после полного мрака тусклый коридорный свет ослепил.

В лифте перевезли куда-то наверх, и я оказался в одиночке. Следственная тюрьма, в которой я оказался, находится внутри того здания, что мы видим снаружи. Теперь он, несомненно, на сковородке сидит, поджаривают его в разной температуре.

Не должен он был этого делать. И, между прочим, здание это стоит на том самом месте, где во времена Ивана Грозного был пыточный приказ Малюты Скуратова. Как мне потом говорил один священник, есть на земле такие проклятые места. И вот два вертухая ввели меня с руками назад в огромную комнату, где за длинным столом сидели человек двадцать пять в военной форме.

В торце стола сидел военный высокого роста, с характерным худым лицом. Позже я узнал, что это был Леонов, начальник отдела по особо важным политическим преступлениям. Вертухаи ушли, и кто-то мне сказал: Интересно на вас посмотреть. Я сделал два неуверенных шага. Да вы один из самых страшных преступников, каких мы только знаем. Как вы не понимаете, где находитесь. Вы здесь, потому, что вы огромный преступник.

Да еще настолько опытный, что все время запираетесь. Ведь обычные преступники, они сознаются сразу же И тут вдруг встает Леонов, подходит ко мне: Я ничего не делал. И неожиданно страшный удар. Я падаю на пол. Я с трудом поднимаюсь. А сзади я слышу только какой-то гогот.

А может в прошлой жизни,

И опять одиночка, потом общая камера. На допросы нас брали ночью. А днем спать не разрешалось. Нужно было сидеть, поворотившись лицом к глазку, если кто-то поворачивался к окну, начинался бешеный стук в дверь.

В камере было очень тесно, воздуха не хватало, мы задыхались. Через несколько дней меня повели к следователю. Он был высокорослый, холеный, женственного вида с вытянутой лисьей физиономией. Одет он был с иголочки и пахло от него прекрасными духами. Фамилию его я не помню [18]. Он начал меня допрашивать, добиваясь, чтоб я рассказал о моих преступлениях. Я говорил, что ни в чем не виноват, ничего не делал.

мы с тобой знакомы с прошлой жизни стих

Ну, читал стихи Гумилева Наконец, на третий, по-моему, день, он сказал: Интересно, что за все время полуторагодового следствия ни один из них не решился сказать: Потом опять были допросы, меня били, бросали на пол. В ребре у меня появилась трещина, и уже в конце года, в лагере я долго не мог спать на правом боку. В Лефортове, например, допрашивали так: Когда со мной это проделали первый раз, я сильно разбился.

Потом я уже готовился к этому броску. Этот лексикон там все время был в ходу. Но и там все были повязаны страхом. В Лубянке часто бывало. Следователь, который кричал, бил меня, вызывая чуть не каждую ночь, часто просто занимался какими-то своими делами, а я сидел до бесконечности, пока он не отправлял меня в камеру.

И вот мы сидим, он меня не трогает. Вдруг по коридору шаги. Тут он оживляется и начинает крыть меня матом. Ну этот гад, как он?

И следователь опять не обращает на меня никакого внимания. Как я понял, они считали, что главный герой — Олег — это я, что я был секретарем Андреева, и он меня вывел в этом Олеге. Но очных ставок ни с ним, ни с другими у меня не было, кроме одной, с Шурой Ивановским [19]. В конце концов нас обвинили в подготовке покушения на Сталина. Статья была — террор. И всех нас хотели расстрелять. Я ведь даже ждал расстрела, четырнадцать дней сидя в одиночке.

И когда ко мне входили в камеру ночью, было страшно. Они входили втроем, вчетвером, приказывали: Я знал, что они стреляют в затылок. Это знал Достоевский, он стоял на эшафоте.

Ну, я был обыкновенный человечек. Я стоял и шептал: В прошлом году я сидел в больничной очереди. Больница эта рядом с Новодевичьим монастырем, где похоронен Даня. В той же очереди сидела старая женщина, которой я раньше никогда не. Она сидела, положив радом свою шубу. Я иногда скользил по ней глазами.

И вдруг у нее делаются круглые глаза, она так смотрит на меня, что мне становится неловко. Я ничего не понимаю, что ей нужно? И вдруг она спрашивает: На вас и на .